Никита Владимиров: «Кино – слишком дорогое искусство, чтобы не думать о зрителе»

Летом на экраны вышла семейная комедия «Космическая Машка» – новая режиссерская работа Никиты Владимирова. Продюсер, режиссер и сценарист, Владимиров умеет смотреть на кино одновременно как художник и как человек, хорошо знающий законы индустрии. В его фильмографии – «Карп отмороженный», «Родители строгого режима», «Волнение» и другие картины, в которых за жанровой легкостью стоит разговор на сложные темы о семье, любви, ответственности и человеческих отношениях. Еще один ориентир в жизни и творчестве режиссера – его бабушка, великая актриса Алиса Бруновна Фрейндлих, работа с которой, по его признанию, стала «высшей математикой» профессии.

В интервью «Ведомости Северо-Запад. Стиль жизни» Никита Владимиров рассказал, почему не верит в идею, что кино может изменить зрителя в один момент, о том, как совмещать режиссерскую свободу с продюсерским прагматизмом, как работать с Алисой Фрейндлих, как выстраивается руководство Театра на Страстном и почему Петербург остается домом.

– Сегодня от молодых режиссеров нередко ждут острого высказывания о современности, экспериментов с формой. Ваши фильмы совсем другие. Их объединяет разговор о семье, человеческих отношениях, внутренней опоре. Почему эти темы становятся для вас главными?

– Я никогда специально не выбирал такую стратегию. Просто снимаю о том, что действительно откликается. Мне кажется, если фильм строится вокруг темы сегодняшнего дня, у него изначально короткий срок жизни, а если вокруг ценностей, то напротив, долгий. Наверное, поэтому мне интереснее говорить о природе человека.

– Но вечные темы намного сложнее. Всегда есть соблазн обратиться к тому, что происходит на повестке.

– Сложнее, но именно поэтому и интереснее. Можно снять кино о сегодняшней новости. А можно попробовать разобраться в том, почему человек принимает те или иные решения, что такое ответственность, свобода, наслаждение, любовь, прощение. Эти вопросы существовали и во времена Мольера, и сегодня. Люди меняются гораздо меньше, чем нам кажется. Меняются декорации, язык, обстоятельства. А человек остается тем же.

– При этом вы не производите впечатления режиссера, который хочет поучать зрителя.

– Потому что я не верю, что кино способно изменить человека. Мне кажется, это слишком самонадеянная мысль. Фильм может подарить эмоцию и подтолкнуть к какому-то действию, например, позвонить после сеанса близкому человеку, может дать надежду и поддержать. Но сказать, что после моего фильма человек выйдет совершенно другим… Нет, в это я не верю. При этом не хочется дополнительно нагружать зрителя тем количеством боли, которого и без кино хватает. Мне хочется через добро, юмор, свет разговаривать со зрителем.

– Получается, поэтому вас не привлекает злободневная повестка?

– Скорее потому, что она слишком быстро устаревает. Когда кино существует только внутри конкретного исторического момента, оно начинает стареть вместе с этим моментом. А темы, связанные с человеческой природой, продолжают работать всегда. Мне кажется, художнику интереснее искать именно их. При этом у меня есть совершенно несбыточная мечта – я обожаю черные комедии. Мне очень нравится этот жанр. Но понимаю, что сегодня он практически невозможен – и не только из-за каких-то внешних ограничений. У нас просто другие культурные коды. Это кино не найдет своего массового зрителя. Поэтому иногда приходится выбирать не только сердцем, но и головой.

– У вас любопытная позиция. С одной стороны, вы очень точно рассуждаете как продюсер и понимаете законы индустрии. С другой – говорите о художественных задачах. Нет ли тут внутреннего конфликта?

– Действительно есть. Но со временем я понял одну вещь: кино – слишком дорогое искусство, чтобы совсем не думать о зрителе. Можно сколько угодно мечтать о чистом творчестве, но если ты работаешь в кино, то существуешь внутри очень сложной производственной системы. Нужно понимать, кому ты рассказываешь историю и сможет ли она появиться на экране. При этом я никогда не выбираю тему только потому, что она коммерчески выгодна. Если бы моей единственной задачей было заработать как можно больше денег, я бы принимал совсем другие решения. Брал бы самых кассовых актеров, упрощал сценарии, делал все максимально предсказуемым. Но тогда исчезает то, ради чего вообще хочется заниматься кино.

– Значит, вы все-таки позволяете себе идти против продюсерской логики?

– Иногда да. Например, на главную роль в «Космической Машке» я взял актрису, которая раньше никогда не снималась в кино. С точки зрения продюсера это было не самое рациональное решение. Съемки оказались очень сложными. Но она абсолютно точно попадала в тот образ, который был нужен фильму. И в такие моменты я выбираю режиссера внутри себя. Хотя мои коллеги-продюсеры потом говорят: «Зачем ты так усложняешь себе жизнь?» Наверное, они по-своему правы.

– Но ведь вы сами говорите, что высоко цените авторское кино.

– Конечно. Для меня фильмы Кирилла Соколова – «Папа, сдохни», «Оторви и выбрось» – пример абсолютно авторского высказывания. Такое кино невозможно повторить. В нем есть собственный язык и интонация. Но есть понимание, что массовое кино выполняет другую функцию. Оно не обязано каждый раз совершать художественную революцию. Иногда людям просто хочется провести вечер, улыбнуться, выйти из зала в хорошем настроении. И в этом тоже нет ничего плохого. Это как еда. Не каждый день человек выбирает сложную высокую кухню. Иногда хочется домашней еды. Так и с кино. Главное – чтобы оно было сделано честно.

– Значит, искусство и коммерция могут существовать вместе?

– Думаю, да. Просто важно понимать, какое кино ты сейчас снимаешь. Хуже всего – притворяться. Когда режиссер делает массовое кино, но убеждает себя, что создает великое авторское высказывание, возникает самообман. И наоборот. Настоящее авторское кино рождается не из желания казаться художником. Оно просто не может не появиться. Если у человека талант, то он обязательно проявится.

– Вы как режиссер и продюсер работали со своей бабушкой Алисой Бруновной Фрейндлих («Карп отмороженный», «Волнение», «Родители строгого режима»). Что для вас оказалось самым ценным в этом процессе?

– Возможность наблюдать. Потому что такие люди работают совершенно иначе. Если говорить о профессии, то Алиса Бруновна – это высшая математика. Она никогда не существует в роли интуитивно. Каждое действие, каждая реплика, каждая пауза встроены в очень точную внутреннюю конструкцию. Иногда на съемочной площадке кажется, что можно заменить фразу или немного изменить сцену. Но для нее это невозможно. Потому что роль уже выстроена. Это как математическое уравнение, в котором при замене переменной придется перестраивать всю систему. Думаю, что поэтому она никогда не соглашается на случайные решения. За этим стоит колоссальная подготовка, железная дисциплина, невероятная точность.

– Ее работа не столько вдохновение, сколько огромный труд?

– Абсолютно. Мне кажется, многие представляют творческого человека как хаотичного, живущего исключительно вдохновением. У Алисы Бруновны все наоборот. Это человек невероятной внутренней организации. Военная дисциплина. Она заранее простраивает всю роль. Именно поэтому нельзя прийти на площадку и сказать: «Давайте сегодня попробуем по-другому». Не потому, что она не хочет. А потому, что любое изменение разрушает внутреннюю логику персонажа. И когда понимаешь, сколько труда стоит за этой легкостью, начинаешь совершенно иначе смотреть на актерскую профессию.

– Сейчас вы советуетесь с ней как режиссер?

– Конечно. Я всегда стараюсь показать ей фильм на этапе монтажа. Мы обсуждаем персонажей, сцены, драматургию. Иногда соглашаемся друг с другом. Иногда нет. Но это всегда разговор, после которого начинаешь смотреть на собственную работу глубже. Она очень точно чувствует человека. Может сразу увидеть слабое место персонажа, подсказать, где не хватает жизни, где нарушена логика. Это отличная школа. А ценность таких встреч заключается в том, что рядом с настоящим мастером начинаешь понимать: талант невозможен без ежедневной работы.

– Вы сейчас возглавляете Театр на Страстном. Работа в Москве – это был осознанный выбор?

– Скорее выбор людей, чем места. Для меня гораздо важнее, с кем работать, чем где. Когда появилось предложение стать директором Театра на Страстном, для меня главным аргументом стал Владимир Львович Машков, который является председателем Союза театральных деятелей (СТД РФ). Работать рядом с человеком такого масштаба – это удача и именно это стало решающим.

– Что для вас самое важное в нем как в руководителе?

– Он умеет мыслить большими категориями. Есть его фраза, которую я очень люблю: «Должно быть величие замысла». Мне кажется, это касается не только театра. Вообще любой профессии. Когда человек начинает думать не о том, как решить сегодняшнюю задачу, а зачем он вообще делает то, что делает, проявляется совсем другой масштаб. Это очень вдохновляет.

– И в чем тогда задача Театра на Страстном?

– Мы поняли, что не хотим конкурировать с большими репертуарными театрами. Во многом это продиктовано тем, как устроен наш театр: мы существуем без государственных субсидий, живем на то, что сами зарабатываем. Эти обстоятельства заставили честно ответить на вопрос: зачем мы нужны зрителю? Мы поняли, что нас особенно интересуют люди, которые театр не любят. Те, кто считает его скучным или приходит только потому, что «так надо». Очень часто это мужчины, которых в театр приводит жена. И если после спектакля человек скажет: «Слушай, а ведь это было здорово. Давай сходим еще», – значит, мы сделали свою работу. У нас другая миссия. Мы хотим влюблять людей в театр. Поэтому для нас важен не только спектакль. Важно все. Как встречают зрителя. Какая атмосфера в фойе. Какой кофе ему приготовят. Какая музыка звучит. Даже такие детали работают на общее впечатление. Театр начинается не со сцены. Он начинается с ощущения, что тебе здесь рады.

– Но при этом вы ведь не отказываетесь от художественных задач?

– Конечно, нет. Просто мы понимаем, кто наш зритель. Если человек никогда раньше не любил театр, ему нужно помочь сделать первый шаг. А дальше он уже сам пойдет искать более сложные спектакли. И если мы стали для кого-то этой первой ступенькой, значит, свою задачу выполнили.

– Вы говорили, что важно искать формат, в котором хорошо всем: и художнику, и зрителю. Вам удалось найти такой проект в Театре на Страстном?

– Да. И я сейчас без всякого стеснения скажу: Владимир Львович Машков – гениальный руководитель, а мы молодцы, потому что придумали проект «Первые артисты России» – чемпионат по актерскому мастерству среди студентов первых курсов ведущих театральных вузов страны. В первый раз участвовали пять московских вузов и один петербургский. Но мы планируем расширять географию. И получилось именно то, о чем я говорю: выиграли все. Студенты впервые вышли на большую сцену. В зале сидели кастинг-директора, агенты, звездное жюри – Леонид Ярмольник, Александр Цыпкин, Ксения Талызина, Андрей Золотарев, Владислав Миллер, Алена Грановская. Ребята соревновались в трех номинациях: лучший этюд «Животное», лучший этюд «Предмет» и лучшая пародия. Это были полтора часа безудержного веселья.

– Но для первокурсников это ведь еще и первый серьезный профессиональный опыт?

– Конечно. Они познакомились друг с другом, увидели другие театральные школы. Обычно студенты разных вузов почти не пересекаются. Победители получили денежные призы, а кого-то сразу заметили кастинг-директора. Для многих это были первые награды в жизни. И мне кажется, получить звание лучшего молодого артиста России в самом начале пути, возможно, даже приятнее, чем потом – четвертый орден «За заслуги перед Отечеством». Но главное – это был настоящий общий праздник. Не формальное мероприятие, не имитация работы с молодежью, а живой, веселый вечер, где все действительно были счастливы. Стирались границы между студентами, педагогами, зрителями, артистами. Ты видишь волнение ребят, которые впервые выходят на большую сцену. Видишь, как прямо на твоих глазах рождается образ. А ведь образ – это самое важное и ценное, что есть и в театре, и в кино.

– Вы будете проводить чемпионат каждый год?

– Да, сейчас готовим второй. Мы хотим масштабировать проект. Потому что в первый раз это был концентрат лучшего, что есть в театральных вузах: каждый институт отобрал своих самых сильных студентов и лучшие этюды. Я вам рассказываю и понимаю, что сам очень этим горжусь. Это было невероятно весело. Люди в зале кричали от восторга. Я думал, театр снесут. А главный приз определяли сами зрители – голосовали прямо в зале через онлайн-приложение.

– Вы давно живете между Москвой и Петербургом. Но ощущение такое, что этот город по-прежнему многое для вас значит.

– Конечно. Это мой дом. Город, в котором прошло детство, где появились первые друзья, мечты, впечатления. Такие вещи никуда не исчезают.

– Есть место, куда вы обязательно возвращаетесь, когда приезжаете?

– Очень люблю район Мойки, в целом центр Петербурга. Мне нравится идти пешком, никуда не торопясь. Смотреть на воду, на старые дома, на людей. В этом городе есть удивительное чувство внутреннего достоинства и спокойствия. Наверное, именно поэтому сюда всегда хочется возвращаться.

– Получается, несмотря на то что сегодня ваша жизнь связана с Москвой, внутренне вы все равно остаетесь петербуржцем?

– Наверное, это невозможно изменить. Есть города, которые становятся частью человека. Для меня Петербург именно такой.