Виктор Минков: «Хочу, чтобы Театр Комиссаржевской стал Михайловским – только в драме»

Этой осенью исполнится два года с тех пор, как Виктор Минков возглавил Театр имени Комиссаржевской. За это время в театре заметно изменились темп работы, художественная стратегия и круг режиссеров, с которыми он сотрудничает. При этом новый художественный руководитель сознательно не ломает сложившиеся традиции, а пытается развивать их, сохраняя то, что сам называет главным наследием театра, – атмосферу театра-дома. О том, почему он мечтает превратить Комиссаржевку в «Михайловский театр – только в драме», зачем делает ставку на молодых режиссеров, красивый театр и сильную труппу, Виктор Минков рассказал в интервью изданию «Ведомости Северо-Запад. Стиль жизни». 

– Можно ли перенять наследие театра? Виктор Новиков был человеком для Театра имени Комиссаржевской гораздо большим, чем просто художественный руководитель. Это была целая эпоха.

– Не только можно – нужно. Начну с личной истории. Это мой первый театр – в девятнадцать лет Виктор Абрамович пригласил меня сюда ассистентом режиссера. Я работал с Александром Белинским, Александром Исаковым, Валерием Гришко. Здесь состоялась и моя первая самостоятельная работа – «Последняя лента Крэппа» Беккета со Станиславом Ландграфом. Поэтому когда спустя годы я вернулся уже в качестве художественного руководителя, то вернулся не просто в театр. Я вернулся домой. За тридцать три года Новиков сумел создать нечто гораздо большее, чем успешный репертуар. Он создал театр-семью. И это, пожалуй, его главное достижение. Поэтому первой задачей для меня стало сохранить именно эту атмосферу. В любой семье бывают разногласия, конфликты, непростые моменты, но ощущение дома должно оставаться. Для меня это принципиально важно.

Если посмотреть на историю Театра Комиссаржевской, то каждый период имел свое лицо. При Рубене Агамирзяне театр открывал новую отечественную драматургию – здесь впервые появились Горин, Шатров, Друцэ, Думбадзе. При Викторе Новикове театр стал площадкой общественного разговора, очень точно реагировал на время.

Но есть еще одна особенность, которую мне хочется сохранить. Театр Комиссаржевской никогда не был театром одного режиссера – сегодня это назвали бы продюсерской моделью. Новиков приглашал очень разных художников – Александра Баргмана, Романа Габриа, Александра Морфова, Леонида Алимова и других режиссеров. Именно это разнообразие и стало традицией.

Я тоже не собираюсь превращать театр в авторскую мастерскую одного режиссера. Несмотря на режиссерское образование, мне интереснее приглашать сильных художников с разными взглядами и эстетикой. Так что, по сути, сегодня мы продолжаем ту же традицию: сохраняем театр-дом и одновременно открываем его новым режиссерским именам.

– Но вместе с сохранением традиций ты сразу обозначил и собственную программу развития театра.

– Да. Когда я пришел сюда, сразу сформулировал для себя несколько принципов.

В ближайшие пять лет на Большой сцене будут идти только классические произведения. Но это не музейная классика. Каждый спектакль должен предлагать неожиданный взгляд на хорошо знакомый текст. Зритель должен приходить, понимая, что увидит не привычную иллюстрацию произведения, а новую трактовку. При этом Большую сцену я хочу доверять, на мой взгляд, лучшим режиссерам страны. Малая сцена – пространство молодых режиссеров. Там можно и нужно экспериментировать, искать новые театральные языки, выращивать новое поколение постановщиков. И есть еще одна важная задача – расширять аудиторию театра.

– До Театра Комиссаржевской ты руководил Театром на Садовой («Приют комедианта»). Это совершенно другая модель театра, автором которой был ты сам, – театр без постоянной труппы. Здесь же все иначе: большой коллектив, репертуарный театр. Это оказалось вызовом?

– Скорее, новыми предлагаемыми обстоятельствами. Я всегда знал, что здесь сильная труппа. А придя в театр, окончательно убедился: здесь работают замечательные артисты.

Когда приглашаю режиссера, я уже понимаю, кто из наших актеров может сыграть ту или иную роль. И мне даже интереснее работать именно так. В Театре на Садовой артисты приходили и уходили. Здесь мы постоянно вместе. Это совсем другое чувство. Наверное, прозвучит банально, но сегодня у меня пятьдесят четыре ребенка. И все они талантливые. Заботиться о них – большая часть моей работы и большое удовольствие.

Конечно, театр – живой организм. Кто-то со временем уйдет, кто-то придет. Уже сегодня в труппу вошли молодые актеры. Но для меня принцип остается неизменным: театр начинается со своей труппы. Мне гораздо интереснее выращивать звезд внутри театра, чем приглашать уже известных артистов. Поэтому сейчас на городских афишах появляются лица наших актеров. Мне хочется, чтобы зритель шел именно на них.

– То есть ты сознательно не стал ломать существующую систему?

– Конечно. Есть простое правило: приходя в новый дом, сначала нужно научиться разговаривать с людьми, которые этот дом уже создали. Было бы странно прийти и начать все разрушать только потому, что хочется оставить собственный след. За время моей работы театр изменился – прежде всего по темпу жизни. Мы стали работать быстрее, больше, интенсивнее. Кому-то такой ритм оказался не близок, и эти люди ушли. Но большинство приняли новые правила, и сегодня мы движемся вперед вместе. Поэтому если говорить о традициях Театра Комиссаржевской, то одна из главных – именно труппа. И я намерен ее сохранить.

– Ты часто повторяешь выражение «театр-дом». Но насколько такая модель вообще жизнеспособна сегодня?

– Я уверен, что сегодня она особенно актуальна. Во-первых, мне кажется правильным, когда художественный руководитель понимает реальные возможности своей труппы. Для меня идеальный коллектив – около сорока актеров. Тогда каждый востребован, каждый играет, каждый развивается. Сегодня у нас артист может выйти на сцену семь-восемь раз только в новых постановках за сезон. Это важно не только творчески, но и человечески. Когда актер востребован, ему не приходится искать случайные заработки только для того, чтобы выжить. Недавно после новогоднего блока спектаклей ко мне подошли несколько артистов и сказали: «Как здорово, что теперь не нужно соглашаться на проекты, в которых совсем не хочется сниматься». Для меня это дорогого стоит. Но есть и вторая причина. Сегодня людям особенно необходимо чувство плеча рядом. Театр – это не только место, где создаются спектакли. Это сообщество, здесь человек понимает, что не один.

Кстати, европейское исследование еще в 2011 г. показало удивительную вещь. На вопрос, зачем люди ходят в театр, большинство ответило вовсе не «из-за режиссера» или «из-за пьесы». Главный ответ звучал так: чтобы чувствовать рядом единомышленников. Мне кажется, сегодня эта мысль стала еще актуальнее. И это касается не только зрителей.

Недавно режиссер Иван Пачин впервые пришел работать в наш театр. После первой встречи с труппой он признался, что никогда такого не видел. Когда актер рассказывал о себе, коллеги начинали дополнять его рассказ, вспоминали удачные роли, поддерживали друг друга. Не конкурировали, а помогали. Вот это и есть атмосфера театра-дома.

– Сегодня многие говорят, что эпоха театров с одним художественным лидером заканчивается. Режиссеры все чаще работают сразу на нескольких площадках. Тебе не кажется, что эта модель себя исчерпывает?

– Я вообще не люблю противопоставления. Чем больше существует разных моделей театра, тем лучше. Есть театр одного большого мастера – и это прекрасно. Есть репертуарный театр с постоянной труппой. Есть театр без труппы. Все эти модели имеют право на существование. Но лично мне ближе театр, в котором встречаются разные режиссерские школы.

Посмотри, кто сегодня работает у нас: Александр Баргман, Хуго Эрикссен, Алексей Франдетти, Иван Пачин, Роман Габриа, Андрей Прикотенко… Это совершенно разные режиссеры, разные эстетики, разные способы разговора со зрителем. И сами артисты говорят мне: невероятно интересно постоянно менять художественный язык. Конечно, есть уникальные театры, существующие вокруг личности одного режиссера. Например, театр Льва Додина. Это огромное счастье – работать с таким мастером. Но и моя модель имеет право на существование. Это тоже авторский театр. Только авторство здесь проявляется не в едином режиссерском почерке, а в художественной политике.

– Какой театр ты хочешь построить?

– Популярный. Я не скрываю этого слова – мне хочется, чтобы Театр имени Комиссаржевской стал тем местом, куда хотят попасть. Когда я думаю об образе будущего, то иногда формулирую его очень просто: Михайловский театр – только в драме. Это, наверное, звучит амбициозно. Посмотри, что произошло с Михайловским театром за последние годы: он стал модным, востребованным, аншлаговым. И мне кажется совершенно естественным ставить перед собой такую цель.

– Сегодня тренды, кажется, создают уже не театр и кино, а социальные сети. Театру вообще нужно бороться за внимание зрителя?

– Театр не должен соревноваться с социальными сетями. Он должен создавать собственное пространство притяжения. Для меня современный театр – это красивый театр. Театр-праздник, театр, в котором даже после самой тяжелой истории остается свет в конце тоннеля. Именно об этом мы часами говорим с режиссерами – обсуждаем не только смысл спектакля, но и его визуальный образ. Мне хочется, чтобы человек вошел в театр и почувствовал праздник еще до начала действия. Красивые интерьеры, костюмы, музыка, сценография – все это тоже язык театра. И если спектакль рождает сильную эмоцию – неважно, положительную или отрицательную, – значит, он состоялся. Хуже всего, когда зритель выходит из театра и уже через десять минут не может вспомнить, что видел. Вот этого я боюсь больше всего.

– Но при этом ты постоянно говоришь о классике. Не возникает противоречия между уважением к автору и современным театральным языком?

– Нет. Для меня очень важно проникнуть в автора, а не использовать классический текст как повод поговорить исключительно о себе. Современная режиссура не должна быть самоцелью. Мне интересно, когда режиссер вступает в настоящий диалог с произведением. Именно поэтому классика остается современной. Она каждый раз открывается заново, но открывается через автора, а не вопреки ему.

– Сегодня границы между московским и петербургским театром будто стираются. Режиссеры работают в разных городах, спектакли постоянно сравнивают. Ты чувствуешь эту разницу?

– Если честно, все меньше. Посмотри, сколько режиссеров сегодня работают одновременно и в Москве, и в Петербурге. У каждого уже есть свой узнаваемый художественный язык. Иногда даже не нужно видеть фамилию на афише – достаточно посмотреть спектакль, чтобы понять, кто его поставил. Но для меня гораздо важнее другое. Хороший театр сегодня есть не только в Москве и Петербурге. Он есть в Новосибирске, Екатеринбурге, Перми, Красноярске. В этом смысле я абсолютный космополит. Мне совершенно не важно, где сделан спектакль. Главное – чтобы он задевал человека.

– Бывает, что спектакль вызывает у тебя восхищение, но ты понимаешь: в репертуаре Театра Комиссаржевской ему места нет?

– Конечно. Например, я могу искренне восхищаться спектаклем и при этом понимать, что он противоречит художественной философии нашего театра. Главный цензор для меня – я сам. Есть вещи, которые здесь просто не появятся. Например, я не хочу слышать на этой сцене ненормативную лексику. Не потому, что ее нельзя использовать в искусстве вообще. Просто это не язык Театра Комиссаржевской. Точно так же далеко не каждый эксперимент органично существует именно здесь. Каждый театр должен понимать собственную природу.

– При этом ты не боишься современного прочтения классики.

– Наоборот, мне совершенно не интересна музейная классика. Если просто надеть кринолины и сыграть текст так, как его играли десятилетия назад, молодой зритель не придет. Но современность не должна становиться самоцелью. Мне важно, чтобы спектакль выглядел роскошно. Красота – это тоже художественное высказывание.

– То есть ты сознательно ориентируешься на широкий зрительский успех?

– Безусловно. Я вообще заточен на успех. Но успех для меня – это не приглашение медийных лиц ради кассы. Сегодня зрителя уже невозможно обмануть. Если спектакль плохой, никакая известная фамилия его не спасет. Мне интересен успех умного, красивого театра… Театра, который вызывает желание после спектакля открыть книгу. Вот это для меня настоящий результат. Когда после «Моей дорогой Хелен» люди начинают перечитывать «Дядю Ваню» Чехова – это счастье.

– Каким ты видишь своего зрителя?

– Мне не очень интересно делить публику на «старую» и «новую». Мне хочется, чтобы сюда приходили люди, которым интересно думать. Но одновременно я очень хочу привести в театр тех, кто раньше вообще в него не ходил. Театр не должен существовать внутри профессионального сообщества. Он должен звучать в городе. Поэтому мы много работаем над тем, чтобы были узнаваемы сами артисты. Мне хочется, чтобы люди знали их лица, чтобы театр становился частью городской жизни.

– Каким станет следующий сезон Театра имени Комиссаржевской?

– Если говорить о Большой сцене, то мы готовим четыре премьеры. Роман Габриа поставит «Трех мушкетеров. Подвески королевы». Андрей Прикотенко работает над «Ревизором». Молодой московский режиссер Юрий Титов поставит «Трое в лодке, не считая собаки», а Юрий Грымов – «Синюю птицу», причем сразу в двух версиях: дневной для детей и вечерней – для взрослой аудитории.

Но, пожалуй, для меня не менее важны другие проекты. Мы начинаем осваивать все пространство театра. Уже работает музыкальный цикл «Вера Live» в театральном кафе, а в следующем году проведем лабораторию, посвященную репертуару Веры Комиссаржевской. Шесть молодых режиссеров будут работать с пьесами, в которых когда-то играла сама Вера Федоровна. Руководить этой лабораторией будет Иван Шалаев, выпускник мастерской Юрия Бутусова. Он у нас уже поставил «Белые ночи», и в планах постановка по сценарию Бергмана «Осеняя соната». Возвращаясь к лаборатории –  спектакли появятся не только на сцене, они могут родиться на парадной лестнице, в фойе, даже в гардеробе. Мне очень нравится мысль, что театр способен существовать буквально в каждом своем пространстве.

– Ты много говоришь о молодых режиссерах. Это сознательная ставка?

– Абсолютно. Малая сцена должна принадлежать молодым – это место, где можно рисковать, ошибаться, искать новый язык. Мы внимательно следим за выпускными спектаклями Театральной академии, смотрим фестивали, разговариваем с педагогами. Мне очень хочется, чтобы именно Театр Комиссаржевской стал местом, где появляются новые имена петербургской режиссуры.

– А что для тебя главное при выборе будущих спектаклей?

– Как ни странно, иногда – название. Мне важно, чтобы оно сразу вступало в разговор со зрителем. «Ревизор», «Зойкина квартира», «Три мушкетера», «Синяя птица» – это названия, которые уже несут в себе энергию. Не всегда нужно придумывать новое имя известному произведению – иногда достаточно просто довериться автору.

– Про план «Михайловский театр – в драме»: сколько нужно времени, чтобы это осуществить?

– Пять лет, я дал себе такой срок. Потому что изменить театр за один сезон невозможно. Если выпускать по три-четыре большие премьеры в год, постепенно меняется репертуар, приходит новый зритель, появляются новые режиссеры. Только тогда начинает складываться другой театр. Именно поэтому я говорю о пятилетнем горизонте.

– Ты готов к тому, что не все спектакли окажутся удачными?

– Конечно. Театр вообще невозможен без риска, каждая премьера – эксперимент. Поэтому очень важно как можно больше обсуждать еще на берегу.

– Если попробовать сформулировать совсем коротко: каким ты хочешь видеть Театр Комиссаржевской через пять лет?

– Популярным, красивым, современным, при этом сохранившим душу. Мне очень хочется, чтобы человек, переступая порог театра, понимал: здесь его ждут. Чтобы он приходил не только на спектакль, чтобы он приходил в дом.