Владимир Кошевой: «Впереди – только самое интересное»

Отметивший в сентябре 50-летие Владимир Кошевой продолжает искать новые формы и новые лица в профессии. Впереди – премьера сериала «Арсеньев», октябрьское литературно-музыкальное выступление и новые театральные работы. В интервью изданию «Ведомости Северо-Запад. Стиль жизни» актер рассказал о своих героях, классической литературе, свободе быть разным, планах на будущее и о том, способен ли искусственный интеллект когда-нибудь заменить живого артиста.

– Главным приобретением этого возраста вы называете свободу не бояться быть разным. От чего раньше приходилось себя сдерживать?

– Если отвечать подробно, то получится целая статья для специализированного издания по психиатрии. Шучу. От страха показаться смешным, нелепым, «не в формате». От внутреннего цензора, который шептал: «А вдруг это не твое?» Раньше я думал, что актер – это набор масок, которые нужно уметь правильно надевать. А теперь понимаю: свобода быть разным – это не маски, а возможность не врать себе. Сдерживал себя и в юности, когда хотел всем доказать, что я «могу». Сейчас, наверное, более рационально, но не равнодушно: если смогу – хорошо, или сомневаюсь, что не смогу, – но соглашаюсь, потому что стало интересно попробовать.

– За вашей карьерой – очень разные персонажи: Раскольников, Юсупов, Сталин, Мейерхольд, Врубель. Кто из них ближе, понятнее?

– Все стали по-своему дороги, как старые чемоданы с разным содержимым. Но ближе, пожалуй, Мейерхольд. В нем сочеталось трагическое и гротескное, он был актером по природе и художником, который не боялся быть разным. Врубель – пожалуй, тоже. Молодой Сосо – это бескомпромиссность и сосредоточенность, умение держать внимание и следить, что происходит вокруг. При этом никто не знает, о чем он думает. Неожиданность в реакциях для окружающих, а внутри него сила, мощь. Раскольников – это моя юность, максимализм. Юсупов – умный аристократ с червоточиной. Каждый герой – только часть меня, только о некоторых говорить не хочется.

– Есть ли сейчас образ, который вам особенно хочется сыграть, но режиссеры пока вас в нем не видят?

– Нет такого и никогда не было: чтобы вот лежу на диване и мечтаю сыграть Гамлета – нет. Сейчас, например, я увлечен творчеством писателя Константина Паустовского, особенно его масштабным трудом «Повесть о жизни». Вот где можно открыть для себя суть личности и большого писателя. Как это перенести на сцену, сохранив интонацию и слово? И для меня, и для театрального режиссера Михаила Елисеева, с которым мы создали более десятка музыкально-поэтических спектаклей, работа над сценарием к спектаклю про Паустовского сегодня интересный, долгий и трудный процесс проб и ошибок.

– Ваши герои часто оказываются историческими или литературными фигурами с очень сложной внутренней жизнью. Что вас сегодня больше всего интересует в человеке как в персонаже?

– Разлом. Несоответствие между внешним и внутренним миром. Момент, когда человек перестает притворяться. И присутствие чувства юмора – даже в трагических моментах. Без юмора человек – схема. И мне интересны «живые».

– Роль Раскольникова до сих пор остается одной из самых узнаваемых. Что вы сегодня видите в этом персонаже такого, чего не замечали, когда снимались в сериале?

– Режиссер Дмитрий Светозаров сделал фильм, близкий к букве автора. Раскольников – бездарный, неталантливый и нетворческий человек, отсюда и его боль, страх, одиночество. Он не злодей, он заблудившийся… Его трагедия – от сознания того, что он бездарен. И еще важно: он просто очень молод.

– Михаил Шемякин в поздравлении рассказал почти анекдотическую историю вашей первой встречи, когда вы ночью в Петербурге представились ему Раскольниковым. Что в тот момент заставило вас настолько буквально войти в образ?

– Это была ночь, Питер, мистика. Я был настолько пропитан Раскольниковым, что не отделял себя от него. А Шемякин – человек, который высоко ценит игру. Я представился ему так, потому что в тот момент действительно чувствовал себя Родей. Это не было хулиганством, это было состояние. Слава Богу, он понял и не вызвал санитаров.

– Шемякин говорит, что после той встречи ваша дружба продолжается до сих пор. Что вам вообще дают такие встречи с художниками и людьми другой творческой профессии?

– Через них ты видишь мир другими глазами. Шемякин, например, научил меня не бояться гротеска, быть свободным в пластике. Для меня общение с мэтром – это прививка от профессионального аутизма.

– Не возникает ли у вас ощущения, что некоторые сыгранные персонажи со временем становятся частью собственной биографии актера?

– Конечно. Они все «живут» во мне. Но важно не давать им захватить все. Это как квартиранты: пускаешь пожить на время, но хозяин в доме – я. Мне нравится, как режиссер Машков говорит про них – подселенцы. Но я называю – квартиранты. Главное –потом их вовремя «выписать».

– Журналистика помогает в профессии? Умный актер – это благо или сложность?

– Журналистика научила грамотно формулировать фразы, слышать собеседника, не бояться камеры. Умный актер – и благо, и сложность. Благо, потому что понимаешь, что играешь. Сложность, потому что иногда ум мешает: начинаешь анализировать там, где надо просто чувствовать. Но я за умных. С ними интереснее.

– Осенью выходит «Арсеньев», где вы играете антагониста героя Евгения Миронова. Чем этот персонаж вас зацепил?

– Прежде всего, мне нравится, как звучит имя моего героя – Альберт Глинский. Благородно и четко. Он не просто злодей. Он человек со своей правдой, которая вступает в конфликт с правдой Арсеньева. Мне интересно было играть не «плохого» – а другого. У него есть внутренний кодекс, который он не нарушает. Это трагический герой.

– Что вам было интереснее всего исследовать в отношениях вашего героя с Арсеньевым – конфликт, различие мировоззрений, личную неприязнь или что-то другое?

– Именно различие мировоззрений. Эта история не про личную неприязнь, это – про столкновение двух правд. Один – стихия, другой – порядок. И каждый оказывается по-своему прав.

– Вы рассказывали о съемках на натуре и о суровой первозданной природе. Насколько такая среда действительно влияет на актерскую работу? Бывает ли, что место съемок буквально меняет ваше состояние внутри сцены?

– Еще как! Когда ты сутками в лесу, с комарами, по колено в грязи, в ледяной реке, ты не «играешь» усталость – ты устаешь всерьез. Это меняет состояние. Натура – это требовательный партнер. Она точно не разрешает фальшивить.

– Вы уже сыграли немало исторических персонажей. Чем работа над вымышленным антагонистом в исторической истории отличается от воплощения реальной личности?

– Ответственность и соответствие биографии, которую не переписать: перед тобой документ истории. Ты не можешь придумать то, чего не было. А вымышленный – свобода, но уже другая ответственность – нужно сделать своего персонажа, как у Евгения Шварца в сказке «Обыкновенное чудо»: «Человек из мертвого камня сделает статую – и гордится потом, если работа удалась. А поди-ка из живого сделай еще более живое. Вот это работа!»

– Что вам хотелось бы, чтобы зритель после «Арсеньева» почувствовал или переосмыслил в истории самого Арсеньева?

– Что за каждой историей – стоят люди. И что природа не только фон, а часть души. И что Арсеньев – не просто путешественник, исследователь, писатель, а человек, который искал себя. И его антагонист Глинский – тоже.

– Вы создали уже больше 16 литературно-музыкальных программ. Почему вам важно не просто играть литературных героев, а выходить к зрителю именно со словом – читать, рассказывать, соединять текст с музыкой и видео?

– Потому что слово – это другая энергия. Когда ты вслух читаешь Бродского или Гумилева, ты не играешь, ты передаешь смысл, который поддерживается ритмом и рифмой. И конечно, музыка и видео – прекрасные в этом мне помощники. Получается проникновенный разговор со зрителем напрямую, и я становлюсь проводником автора.

– Среди авторов ваших программ помимо Бродского и Гумилева – Пастернак, Лермонтов, Зощенко, Чуковский. Как вы выбираете следующего автора? Это всегда личное увлечение или иногда выбор диктует время и обстоятельства?

– Иногда это личное увлечение, иногда время требует открытий, как произошло, например, с прекрасным русским поэтом Василием Жуковским. Но… Бродский для меня – всегда. Гумилев – когда хочется романтики. Зощенко – когда хочется посмеяться. Чуковский – когда хочется вернуться в детство. Выбор часто происходит сам, как влюбленность.

– В октябре у вас запланировано выступление. Что в этой программе для вас сейчас особенно важно – и чем она отличается от предыдущих литературно-музыкальных проектов? Это будет художественная версия мемуаров?

– 20 октября впервые в Санкт-Петербурге в капелле буду читать Гумилева, программа называется «Я поэт. Моряк и воин» к 140-летию поэта. За дирижерским пультом – маэстро Фабио Мастранджело. Для меня уникально, конечно, слово Гумилева, его спонтанность, остроумие и признание своих слабостей. Единственный поэт начала прошлого века, который признается в них так открыто.

– Вы много работаете с русской классикой. Как, на ваш взгляд, сегодня говорить с молодым зрителем о классических текстах так, чтобы они не воспринимались как обязательная школьная программа?

– Не надо постоянно повторять им фразу: «Это классика, и ее надо знать». Надо увлечь молодежь, чтобы они почувствовали, что написано это и про них самих. Раскольников – это парень, который запутался. Печорин – это тот, кто скучает. Пушкин – это тот, кто умел любить. Надо не адаптировать их произведения, а находить в них современное звучание. И быть честным. В моих поэтическо-музыкальных программах я так и делаю – и наблюдаю все больше молодой аудитории в зрительном зале в разных городах нашей страны. И, к счастью, мне кажется, что в моих поэтических спектаклях по произведениям великих поэтов и писателей удалось найти тот самый верный формат, который несет и просветительский, и духовный смысл.

– Вы сказали, что хотите написать книгу, но не совсем в классическом мемуарном формате – зафиксировать «сам процесс движения, ткань времени и себя в новой форме». Что это за форма? И могли бы вы представить произведение, созданное вместе с искусственным интеллектом? Или для вас творчество принципиально начинается там, где есть человеческий опыт?

– Думаю, что это будет что-то вроде нарисованной биографии. Скажем, графическо-биографический роман. Форма – необычная, точно не линейная. Я хочу зафиксировать движение. Про ИИ – не думаю. Творчество начинается там, где есть боль, опыт, ошибка. ИИ может помочь структурировать, отредактировать, но чувств там быть не может, на мой взгляд.

– Если эта книга действительно обращена в том числе к молодому поколению, что вам хочется ему рассказать о профессии актера и о времени, в котором вы сами прожили эти 50 лет?

– Что профессия актера – это не про славу, а про труд и любовь. И что времена не бывают простыми. В мои 50 лет – это была и перестройка, и 90-е, и нулевые. И сегодняшний день.

– Вы сказали: «Впереди – только самое интересное». Что для вас сегодня это «самое интересное»: новая роль, режиссерский эксперимент, литература, музыка или возможность вообще выйти за привычные рамки профессии?

– Скорее всего, синергия. Новая роль, новый режиссерский эксперимент, литература, музыка. И возможность выйти за рамки уже сделанного. Впереди – только самое интересное, потому что я наконец свободен в своем выборе. Я его сделал. Выбираю себя. Имею право. Думаю, и книжку так назову: «Право имею».