Игорь Бутман: «Может, я еще вырасту?»

Игорь Бутман встречает 65-летие двумя большими концертами – 27 октября в Москве и 1 ноября в Петербурге. На сцену вместе с его оркестром выйдут гости самых разных жанров и поколений. За три десятилетия в России Бутман создал не просто оркестр, а целую джазовую инфраструктуру. В интервью «Ведомости Северо-Запад. Стиль жизни» он рассказал о возвращении из Америки, культуре отмены, возможностях искусственного интеллекта и о том, можно ли начать играть лучше в 65 лет.

– Вы родились в Ленинграде, уехали в Америку в 26 лет, вернулись, построили джазовую империю в России…

– Это уже джазовая империя? (Смеется.) То есть я – император джаза? Супер!

– ...и отмечаете свое 65-летие ровно в день рождения в Москве 27 октября, а чуть позже, 1 ноября, в Петербурге. Чем будут отличаться эти концерты?

– В Москве мне удалось собрать много друзей, и старых, и новых, – тех, с кем я плотно общаюсь, сотрудничаю, даже занимаюсь спортом. Будет и Ильдар Абдразаков, и Валерий Сюткин, и Shaman, и Александр Ревва, и группа Uma2rman, и Лариса Долина. Часть из этих артистов приедет в Петербург, в БКЗ «Октябрьский» тоже соберется мощная компания, к которой присоединятся мои друзья из Северной столицы.

– Не только мощная, но и представители разных поколений, от Давида Голощекина до Варвары Убель. По какому принципу вы составляли этот список?

– Это близкие мне люди. Давид Голощекин – одна из мировых звезд джаза, он обладает выдающимся талантом, мастерством, глубоким знанием музыки, обаянием и глубиной. Да и просто если бы не Голощекин, не знаю, стал бы я тем, кем стал. Его музыкальность, преданность, ответственность – для меня образец для подражания. Я на 100% уверен, что если бы он переехал в Соединенные Штаты Америки, то был бы там такой же звездой, как и в Советском Союзе. Я уехал в Америку в 1987 г. Буквально через четыре года страна сделала разворот на 180º и из коммунистической стала демократической и капиталистической. Уже с 1992 г. я стал возвращаться, а в 1996 г. вернулся окончательно, потому что было место, где можно было развернуться, была та свобода, которая была мне необходима для творческого процесса. И конечно, лучше жить и побеждать в своей стране, чем в другой.

А Варю Убель я первый раз услышал здесь, в моем клубе в Петербурге, и был поражен ее талантом, искренностью, знаниями, мастерством импровизации.

– Shaman и L'One в одном концерте с Московским джазовым оркестром – для многих это неожиданное сочетание. Но если L'One, Леван Горозия, выступал у вас на фестивалях, то Shaman с джазом пока не ассоциируется. Что именно вы собираетесь делать вместе на сцене?

– С Ярославом Дроновым я познакомился благодаря своему другу Александру Качану, его директору: мы с ним вместе учились в училище, он был первым хорошим барабанщиком, которого я увидел живьем. На концерте мы исполним пару композиций Ярослава именно в джазовом варианте. Мы же можем каждую композицию сделать в разных стилях: в стиле рок, в стиле блюз, поп – все зависит от того, какой ритм выбираешь, какие инструменты. Мы с Ярославом записали две песни, получилось, на мой взгляд, очень хорошо. Ярослав – музыкант сильный, прошедший большую школу. Он не просто внезапно вспыхнувшая звезда, за ним стоит серьезная профессиональная традиция. Искренне любит барабаны и глубоко их понимает, а для меня это, пожалуй, самое важное: мой отец и брат – барабанщики, да и я сам чуть не стал барабанщиком.

– Почему не стали?

– Потому что на барабаны было много претендентов в музыкальной школе, а на кларнет – нет, вот меня и уговорили. Я много слышал от отца про Бенни Гудмена и про то, что можно сначала освоить кларнет, а потом перейти на саксофон. А само слово «саксофон» всегда обладало магическим притяжением, так что я пошел на кларнет. Но барабаны все равно люблю. И меня очень удивило, сколько хороших барабанщиков знает Ярослав Дронов.

Помню свою молодость. Один музыкант, который стал играть в моем ансамбле в училище, проникся ко мне большим уважением из-за того, что я знал много имен хороших барабанщиков, в основном зарубежных: «Откуда ты знаешь, ты же саксофонист?» А я просто слушал и восхищался, потому что с детства люблю барабаны.

– А записи слушали «на костях»?

– Эти были уже не «на костях»: на юге, в Краснодарском крае, где мы отдыхали, были такие маленькие будки, там продавали пластиночки, записанные на специальной бумаге, похожей на рентгеновские снимки. Их можно было слушать на обычном проигрывателе. И в журнале «Кругозор» были мягкие пластинки, которые тоже можно было слушать на проигрывателе для винила.

– Параллельно с 65-летием вы отмечаете 30 лет альбому Blues for 4, записанному в Нью-Йорке в 1996 г. с Андреем Кондаковым, Эдди Гомесом и Ленни Уайтом. Если бы вы могли переснять один трек с этого альбома сегодня, какой бы вы выбрали и что бы изменили?

– Там все так красиво получилось, что ничего не надо менять. Мы записали второй альбом этим составом уже здесь, в России, на «Мосфильме». У нас было хорошее турне по стране, мы играли и в Сибири, и в центральной части России, и на Урале. И спустя две недели тура пошли в студию и записали альбом Jazz for 4: там мы очень хорошо играем, но качество записи не самое идеальное, я бы его переписал. Хотя практически это невозможно, не сохранились студийные многоканальные пленки.

Мы записали с Эдди Гомесом еще один альбом – уже в 2023 г., когда он приезжал на Московский джазовый фестиваль. Пластинка выйдет в следующем году. На барабанах — Эдуард Зизак, солист моего оркестра, на рояле – Андрей Кондаков. Музыка интересная: в альбом вошли композиции Андрея, Эдди и мои.

– Вообще, те люди, которые в нынешних условиях приезжают, делают это только из личной симпатии к вам?

– Я уверен, что и моя репутация, и репутация моего фонда играют не последнюю роль. Ну и, зная меня лично, конечно, они к нам приезжают спокойнее. Они и сами понимают всю несостоятельность культуры отмены. Но я представляю возможный хейт, который может вылиться на них, и этот поступок – приезд в Россию – вызывает во мне уважение. При любых обстоятельствах мы их не бросим. Путешествия ведь тоже стали сложнее: с пересадками, часто со сменой аэропортов. Но когда мы приглашаем артистов, несем за них полную ответственность.

– За 30 лет вы создали оркестр, два джаз-клуба, академию, лейбл, более десятка фестивалей и даже планируете музей джаза. Эта система может работать без вас?

– Уверен, что сможет. Потому что я стараюсь окружать себя людьми самостоятельными, делегировать им ответственность за многие процессы. Музыкальная жизнь точно будет развиваться, появилось много хороших продюсеров, исполнителей – и среднего возраста, и совсем юных. Наверняка появится человек, который подхватит знамя нашего общего дела и будет нести его вперед в будущем. Похожее развитие событий было у нас с Давидом Семеновичем Голощекиным: я был и участником его коллектива, и учеником, и последователем. У него получилось все, что он хотел, и у меня пока получается все, что я хочу.

– Тем не менее часто ли у вас бывает настроение все бросить и уехать жить в деревню? Вариант: в маленький домик на море, в горы и т. д.

– Почему в маленький? В большой домик! Ну конечно бывает. Надо себя заставлять отдыхать, чем-то восхищаться, просто переживать эмоции. Нужны новые впечатления и для расслабления, и для накопления впечатлений. Иногда думаешь: ничего не буду делать, поеду в деревню. И столько красивых мест я обнаружил, особенно у нас в стране!

– Какое последнее красивое?

– Верхняя Сысерть под Екатеринбургом: река, сосны, тишина. В Елабуге очень красиво, на Черном море – везде. На Камчатке – вообще идеальное место, особенно где-нибудь около вулкана, чтобы тепло было.

– В Академии джаза вы сейчас создаете высшую ступень образования. Достаточно ли в России педагогов, которые могут преподавать на этом уровне?

– Джазовая школа уже есть: если посмотреть в интернете, можно увидеть много онлайн-курсов, которые ведут относительно молодые музыканты. Я постоянно вижу в социальных сетях уроки и Евгения Лебедева, и Азата Баязитова – это выдающиеся музыканты, у них уже есть своя программа. Евгений Побожий играл у меня в оркестре, сейчас он преподает в Шанхае. Если у нас будет такая возможность, я бы пригласил его преподавать в академию. Есть еще несколько человек, которые прекрасно рассказывают о современной гармонии, об импровизации, о стилях: например, Игорь Бойко, замечательный гитарист, такие занятия проводит уже очень много лет. Есть настоящие лидеры профессионального джазового образования – среди них, например, великолепный тромбонист заслуженный артист России Павел Овчинников, директор Академии джаза. Вот именно для такой школы музыканты и педагоги есть. К тому же с 2025 г. мы проводим федеральный Форум джазовых педагогов, призванный развивать систему джазового образования в нашей стране.

– На Форуме объединенных культур вы сказали, что «музыка, написанная ИИ, банальная, похожая на все». Но вы уже используете искусственный интеллект, например, в клипе «Русь. Ожившая картина». Где проходит ваша личная граница: что ИИ может в музыке, а что – нет?

– В клипе мы использовали ИИ для оживления картин и генерации графики, но не для создания музыки! Сгенерированная ИИ музыка мне кажется не просто банальной. У меня ощущение, будто кто-то пытается играть и петь то, что уже исполняли до него. Не могу понять, как этим еще и восхищаться можно. Я, кстати, не всегда отличаю музыку, созданную искусственным интеллектом: думаю, что это живой музыкант, который пытается кому-то подражать.

Я часто пишу музыку на электронном рояле: наигрываю, он записывает, потом переслушиваю. Если какие-то пассажи неровные, сам синтезатор может переписать. Это тоже своего рода искусственный интеллект: компьютер тебе помогает, но творческим процессом руководишь ты сам. Но если ты даешь ему вводные: «Хочу, чтобы голос звучал, как у Магомаева, мелодия – как у Гершвина, ритм – как у Майкла Джексона»… С одной стороны, это креативная работа: собрал лучших и запустил в нейросеть. Но ты только ингредиенты подсказал. Ты не сказал, сколько варить, как посолить, поперчить, – компьютер все решил за тебя. Это эксплуатация мозгов миллионов человек, эксплуатация уже сделанного. Можно заказать: «Хочу аранжировку, как у Куинси Джонса». У Куинси Джонса часто первый голос вместо трубы играет флейта. Или: «Хочу звучание Дюка Эллингтона», и ИИ тебе – раз – и сделает его. Но такие знания надо получать самому. Проходить через все человеческие радости, горе, боль и любовь, встречи и расставания. И только тогда в произведении будет чувство. Вещи, написанные искусственным интеллектом, могут звучать здорово, но они вторичны, как кавер-бэнды.

– У вас трое сыновей от разных браков. Какой вы отец?

– Поддерживающий, конечно. Никого не забываю, всем помогаю.

У меня был чудесный отец. В детстве я мечтал, чтобы он возвращался с работы как можно позже, – не потому, что мы его не любили, а потому, что боялись его огорчить. Мы с братом очень любили его. Он умел быть строгим, но умел быть и удивительно мягким: в добром расположении духа он становился настолько светлым и прощающим, что можно было признаться даже в двойке.

Своим детям пытаюсь показать, что всегда их поддержу и помогу. Со старшим сыном встречаемся, когда я приезжаю в Нью-Йорк, он живет в Филадельфии. У него хорошее образование, пока он находится в постоянном творческом процессе – очень хочу, чтобы он приехал в Россию.

С другими сыновьями все нормально, они учатся. Младший вот сейчас окончил с золотой медалью школу и поступил в МГИМО на международные экономические отношения.

– Когда вас спрашивают о разнице в возрасте с вашей четвертой супругой, вы всегда вспоминаете деда, который в 64 года женился на 27-летней. Тем не менее: энергия молодости – она заразная? Подпитываетесь ли вы ею?

– Я подпитываюсь хорошей энергией моей супруги Анны: она очень позитивная, прекрасно ко мне относится, считает, что я должен больше отдыхать, заставляет меня заниматься своим здоровьем и т. д. Она общительная, у нее много друзей, самостоятельная, с ней мне очень хорошо. Я не думаю о возрасте, но стараюсь постоянно заниматься спортом: отжимаюсь, бегаю, играю в хоккей.

– Ваш кумир Дюк Эллингтон играл до самой смерти. Вы тоже так хотите?

– Есть один из любимых моих саксофонистов – Джордж Коулман: ему 91, и он еще выступает. Тот же Георгий Гаранян ушел из жизни практически во время гастролей. Конечно, если будут силы, хочется играть. Но не хочется играть плохо. Днем я беру в руки инструмент, занимаюсь, работаю с метрономом, пересматриваю то, что учил раньше, слушаю новую музыку – и чувствую, что могу играть даже лучше. Помню, много-много лет назад приезжал Фрезер Макферсон, саксофонист из Канады. Один раз приехал, потом через год. Ему тогда лет 65 было, как мне сейчас. И музыканты, выступавшие с ним, сказали: «Слушай, Фрезер как вырос! Насколько лучше стал играть». Я сначала смеялся: «Ребят, ну какое там, 65 лет, как можно лучше – можно только хуже играть». А потом прислушался и понял, что они правы. Я тоже так хочу: может, я еще вырасту?