«Тридцать лет – это тридцать лет счастья»
Художественный руководитель «Балтийского дома» – о юбилее, любимом деле и непростых решениях.
В этом году театру-фестивалю «Балтийский дом» исполнилось 90 лет. За это время он прошел через разные эпохи и большие перемены в театральной жизни. Почти тридцать лет директором этого культурного заведения был Сергей Шуб, сегодня он – его художественный руководитель. Именно при нем «Балтийский дом» стал не только репертуарным театром, но и международной фестивальной площадкой, открывшей российским зрителям многих выдающихся режиссеров. В интервью «Ведомости Северо-Запад» Шуб рассказывает о том, как фестиваль изменил театр, почему 90-е стали временем возможностей, как передавать дело следующему поколению и зачем зрителю сегодня нужна классика. А еще – о счастье заниматься любимым делом, даже когда оно требует непростых решений.
– Если представить историю «Балтийского дома» как фильм, каким бы он был?
– Я могу только сказать о себе. Знаете, был такой спектакль – «Вся его жизнь», он шел в нашем театре, в кино это картина «Коммунист» по сценарию Евгения Габриловича. Там герой Василий Губанов – в кино его играл Евгений Урбанский, а в театре Роман Громадский – так вот он поднимает разрушенный после войны колхоз. Он действует методично, с поражениями и победами, с битвами и скандалами, постепенно собирает единомышленников и превращает хозяйство в цветущее предприятие.
Я пришел сюда в 1980 г. С тех пор уходил и возвращался, несколько раз менялись обстоятельства, возникали разные развилки. В какой-то момент пришлось выбирать между фестивалем и театром. Потом меня пригласили директором. 1 декабря исполнится тридцать лет, как я стал директором театра. Это, наверное, рекорд. Но долго – не значит хорошо. Хотя я могу сказать совершенно искренне: это тридцать лет счастья.
– Даже при всех сложностях?
– При всех тяжелейших периодах, которые мы переживали, это все равно счастье. Это команда, которая выросла вместе со мной, отношения с труппой, с городскими властями, с людьми, с которыми мы прошли через серьезные перемены. Были конфликты, были тяжелые решения. Например, когда мы переводили артистов на контракты. Это вызывало сопротивление, о нас писали неприятные вещи. Но все это мы пережили. Главным достижением я считаю то, что мы создали коллектив приличных людей. И это не только артисты, но и специалисты постановочной части, технические службы. У нас замечательные актеры, есть артисты старшего поколения и молодые, которые приходят им на смену.
Сейчас меняется и система управления. Мария Костина стала директором театра. К моему огромному счастью, комитет по культуре поддержал мое желание видеть Машу на этой должности. Для меня это осознанное решение. Здесь дело не только в том, что она теперь подписывает документы. Меняются поколения, отношения, привычные способы работы. Это определенный управленческий кризис, но я рассматриваю его как благо.
В чем-то я учусь у Маши: системности мышления, внутреннему спокойствию, которого мне самому всегда не хватало. Сейчас в театре период перестройки. Не все происходит безболезненно, но мне нравится, что театр не застыл. Я не хочу думать, будто мы уже все поняли, все умеем и поймали бога за бороду. Жизнь постоянно требует новых решений.
– Вопрос, которым задавался Лев Толстой, – какова роль личности в истории? Спрошу вас про роль личности в театре.
– Конечно, если бы я не оказался в кресле директора и не придумал вместе со Славой Гвоздковым фестиваль «Балтийский дом», это был бы другой театр. Слава довольно быстро уехал, но фестиваль остался.
В тот момент театр был на грани развала. В лихие 90-е директора менялись чуть ли не каждые полгода. Театры переживали экономическую катастрофу, залы были пустыми. Артисты приходили и отказывались играть, если в зале сидели 16 человек. Эту цифру я помню до сих пор: 16 зрителей!
Постепенно собралась команда. Многие из тех, с кем мы начинали, уже ушли из жизни, но некоторые работают с нами до сих пор. Мы создали фестивальный центр, начали приглашать режиссеров из разных городов и стран.
Приезжали Пуркарете из Румынии, Персеваль из Германии, Коршуновас, Някрошюс из Литвы, Херманис из Латвии и многие другие. Мы выстраивали новую модель театра, основанную на международном и профессиональном диалоге.
Думаю, без всего этого театр мог бы просто не выжить. Его могли бы присоединить к какой-нибудь другой организации, как это происходило с некоторыми театрами. Так что роль моей личности в истории театра достаточно велика. Но не меньше и роль истории в личности театра и в моей.
– Вы довольно тепло вспоминаете 90-е, хотя принято называть их лихими годами.
– Потому что я не могу согласиться с теми, кто говорит, что в 90-е мы только потеряли страну. Мы приобрели новую Россию. Это было время, когда у людей, которые хотели состояться, появились возможности.
Конечно, это было время хаоса, экономических катастроф, беспредела. Но одновременно открылись границы, появился международный диалог. Можно было приглашать режиссеров, знакомиться с другими театральными культурами, привозить спектакли, о которых раньше мы могли только мечтать.
Все давалось с огромным трудом. Не было нормальных банковских переводов, мы собирали деньги буквально по кусочкам, искали способы сохранить средства и оплатить работу артистов. Но именно тогда возникали связи, которые потом определяли судьбу театра. Люди помогали друг другу, находили деньги, придумывали, как привезти спектакль.
Я не хочу идеализировать то время. Но и отказываться от него, объявляя все потерянным, не хочу. Это были годы возможностей, и многие люди именно тогда состоялись.
– Получается, ваша инициатива оказалась важна именно потому, что история в тот момент позволила действовать?
– Совершенно верно. Если бы не было этого времени, далеко бы я дошел? Неизвестно. Я помню и застойные годы, когда работал на телевидении – в студию нельзя было приходить в кожаном пиджаке, и конец 80-х, когда мы меняли продукты, искали необходимые вещи, жили в условиях постоянного дефицита. Поэтому не могу сказать, что прежняя жизнь была замечательной, а потом все вдруг испортилось.
– Что именно фестиваль изменил в театре?
– Прежде всего, он изменил сам театр. Мы приглашали режиссеров из разных стран и городов, знакомились с другими художественными языками. Это влияло не только на репертуар, но и на артистов, технические службы, на всю театральную культуру.
Вначале у нас были большие проблемы. Приезжали иностранные театры со своими техническими требованиями, а мы не всегда могли их выполнить. Однажды приехала немецкая «Шаубюне», посмотрела на нашу сцену и спросила про технический райдер. А у нас всего этого не было.
Стало понятно, что мы должны меняться. Нельзя приглашать сильные театры, если ты сам не готов работать на соответствующем уровне. Фестиваль заставлял нас расти: мы смотрели, как работают другие, учились, перестраивали технические службы, меняли подходы. Постепенно наши специалисты стали профессионалами очень высокого уровня.
Сегодня это естественная часть театральной профессии. Даже экспериментальная сцена Анатолия Праудина, которая в первые годы существовала несколько особняком, со временем стала частью общей структуры. Сегодня это уже единый организм.
– А что сохранилось от театра, который существовал до вас? Это продолжение традиции или каждый раз новая жизнь?
– В истории театра всегда есть отрицание предыдущего этапа, но одновременно в новом периоде сохраняется что-то от прежнего.
Я помню театр начиная с 60-х годов. Если говорить о традициях, то прежде всего это интерес к серьезной большой литературе и драматургии. Здесь ставили Горького, Чехова, Хемингуэя, обращались к русской и зарубежной классике. В разные периоды театром руководили Георгий Товстоногов, недолго – Ролан Быков, затем Павел Хомский, Геннадий Опорков, который долго работал в театре.
Есть еще одна особенность, которая, на мой взгляд, определяет «Балтийский дом»: огромная сцена и большой зрительный зал. Ты не можешь просто заполнить пространство декорациями и считать, что задача решена. Нужно наполнить его энергией, масштабно мыслить. Здесь нужны сильная режиссура и большая литература.
Поэтому нам трудно найти человека, который мог бы стать постоянным главным режиссером и работать с таким пространством. Мы приглашаем разных постановщиков: здесь ставили Андрей Жолдак, Андрей Прикотенко, Игорь Коняев, Лев Рахлин и другие. Кто-то работал лучше, кто-то хуже, но важнее всего было умение мыслить масштабно и чувствовать эту сцену.
На фестивале особенно любил работать Эймунтас Някрошюс. Он умел наполнять пространство не просто декорациями, а особой, почти таинственной энергией.
– Благодаря «Балтийскому дому» российский зритель познакомился с целым рядом режиссеров, которые потом стали знаменитыми.
– Конечно. Благодаря фестивалю страна узнала Някрошюса, Римаса Туминаса, Коршуноваса, Херманиса, Персеваля. Мы приглашали их, показывали их спектакли, создавали возможность встречи с другой театральной культурой.
Это тоже было связано со временем. Распался Советский Союз, границы открылись, а потребность в культурных связях осталась. Можно было не приглашать этих режиссеров. Но мы приглашали. И в этом тоже была наша инициатива.
– В последние годы фестивалю пришлось менять направление. Раньше он был ориентирован прежде всего на Балтию и международный театр. Сейчас вы обращаетесь к театрам разных регионов России. Это вынужденная перемена или осознанный художественный выбор?
– Мы просто стараемся делать качественный художественный продукт из тех возможностей, которые у нас есть. Представь хозяйку, которая готовит обед. Раньше она могла пойти в погреб, достать нужные продукты и приготовить то, что задумала. Сегодня мы тоже готовим свой обед – только выбираем блюда из тех продуктов, которые можем получить.
Фестиваль должен оставаться полноценным художественным событием. Стали внимательнее смотреть на театры внутри России. В этом году у нас была идея фестиваля больших спектаклей из маленьких городов. Мы увидели, что и там создается мощный художественный продукт.
Например, спектакль «Бегущая за ветром» из Альметьевска, который показали на фестивале. Я совершенно не боюсь, что нам станет нечего показывать. Наоборот, чем больше мы смотрим по сторонам, тем больше понимаем, сколько интересного происходит за пределами привычного театрального круга.
– Вы сказали о спектакле, который заставил вас плакать от восторга. А что сегодня нужно зрителю? Зачем он приходит в театр?
– Я могу пока только предполагать. Раньше мне казалось, что зритель часто приходит за своеобразной сказкой на ночь: хочется посмотреть приятную мелодраму, немного отдохнуть от жизни. Но сейчас у меня возникает ощущение, что публика стала более сосредоточенной, что ей нужен другой разговор.
Возможно, человеку сегодня необходимы потрясение, сильное переживание, нравственная опора. Поэтому в этом сезоне мы обращаемся к классике – к «Идиоту», «Горю от ума», «Дням Турбиных» и другим произведениям, в которых есть огромный нравственный заряд.
Классика не дает простых ответов. Она ставит человека перед вопросами, от которых нельзя отмахнуться. Что такое добро и зло? Как поступить, когда невозможно остаться в стороне? Что значит быть человеком? Эти вопросы не устаревают, но в разные времена звучат по-разному.
Я не уверен, что театр обязательно должен завершаться счастливым финалом. Свет в конце туннеля не всегда должен появляться на сцене. Иногда он должен возникнуть внутри самого зрителя.
Человек может выйти с тяжелого спектакля потрясенным, даже со слезами на глазах, – и при этом почувствовать, что ему хочется жить. Что он способен на сострадание, что-то изменить, кому-то помочь. Вот это для меня очень важно. Есть слезы, после которых становится легче, – как будто что-то очищается внутри. Хороший спектакль может вызвать именно такое чувство. Он не обязан утешать, но должен давать возможность пережить что-то по-настоящему.
– То есть театр должен не столько объяснять жизнь, сколько возвращать человеку способность ее чувствовать?
– Да, наверное. Театр должен говорить о главном. Особенно в переломное время, когда человеку трудно разобраться в происходящем и понять, на что опереться. Мы не можем предложить зрителю универсальный рецепт. Но можем вместе с ним пройти через сложный опыт, задать вопросы, заставить задуматься. Мне кажется, в этом и заключается одна из важнейших задач искусства.
– Как сделать так, чтобы классика не превращалась в музейный экспонат?
– Для этого она должна быть живой. Нельзя просто перенести на сцену текст, написанный сто или двести лет назад, и считать, что задача выполнена. Нужно найти в нем то, что связано с нами сегодняшними.
Классика велика именно потому, что в ней заложено больше, чем может вместить одна эпоха. Каждый раз мы открываем в ней что-то новое. И если спектакль действительно состоялся, зритель узнает в героях не только людей из другого времени, но и самого себя, своих близких, свою жизнь.
– Вы говорите о театре как о пространстве, где человек может испытать почти духовное переживание. Можно ли сказать, что театр сегодня в какой-то степени замещает религию?
– Я бы сказал, что у театра всегда была духовная функция. Он может помочь человеку очиститься, испытать сильное чувство, заплакать святыми слезами.
Посмотри, как люди сегодня идут в театр, как заполняются залы. Неужели все режиссеры вдруг стали гениальными? Конечно, нет. Просто человеку необходимо куда-то прийти, что-то увидеть, получить возможность поговорить о том, что его волнует.
– Но как привлечь тех, кто пока вообще не ходит на спектакли, особенно молодых зрителей?
– Для этого у нас появился проект «После звонка. Диалоги вне уроков». Мы хотим работать в небольших пространствах, на малых сценах, делать камерные спектакли для подростков и молодых людей, для тех, кто только входит в жизнь.
Сейчас Катя Шихова ставит спектакль «Курьер» – думаю, многие помнят фильм Карена Шахназарова. Затем Саша Мамкаева будет работать над пьесой «Как Петюнина против всех была» – это история о девочке, которая выступает против всего, что ей навязывают.
Нам важно разговаривать с молодыми людьми на понятном им языке, не пытаясь просто копировать их привычки. Нужно найти тему, которая их действительно затронет, дать им возможность прийти в театр и почувствовать, что здесь говорят и о них тоже.
– Если подвести итог нашей беседе – что для вас сегодня самое важное в истории «Балтийского дома»?
– Наверное, то, что театр продолжает жить и меняться. Мы сохраняем интерес к большой литературе, к масштабной режиссуре, к серьезному разговору со зрителем.
Я возвращаюсь к тому, с чего мы начали. Тридцать лет – это тридцать лет счастья. Не потому, что все было легко. Наоборот, было очень трудно. Но все это время мы занимались делом, которое любим. И я надеюсь, что театр будет продолжать эту жизнь – со своими трудностями, открытиями, ошибками и победами.